Узкий переулок меж двухэтажных домов, выкрашенных одинаковой охряной краской. Местами она облупилась, обнаруживая серый цемент и желтоватый известняк. Переулок тупиковый, доехать по нему можно только до бокового входа в отель. По два дома с каждой стороны, а дальше т-образный перекресток и улица, такая же охряная и пустая – дай бог если раз в час проедет мимо какой-нибудь залетный автомобиль. Даже работники отеля и городские службы не пользуются ей, предпочитают другую дорогу. В конце переулка видна выцветшая вывеска минимаркета, на которой с трудом можно прочитать бледные греческие буквы «Περίπτερο»[1]. Магазин закрылся еще в октябре и с тех пор ни разу не открывался.
Гриша изучил этот переулок наизусть. Он знает, как перемещается тень в течение дня, где ночью взойдет луна, откуда и куда бегут исхудавшие за зиму бродячие кошки, под каким забором находится крысиная нора. Вот уже полтора месяца он проводит у окна почти все время с перерывом на еду в гостиничной столовой. Впрочем, даже прием пищи проходит для него в тумане – он как можно быстрее заглатывает все что дают (чаще всего жаренную курицу с макаронами и картошку фри) и бежит обратно в номер, чтобы смотреть на злосчастный тупик. Однако день за днем в нем ничего не происходит.
Пару раз под окном дралась за объедки свара кошек. Однажды с моря налетел сильный ветер и разбросал сухие листья финиковой пальмы – их с тех пор так никто и не убрал, и они лежали на потрескавшемся от жары асфальте, напоминая рыбьи скелеты. В январе несколько дней подряд шел сильный дождь, затопивший весь район. Гриша потом видел в интернете ролик, как какой-то местный блогер плавал по улице на байдарке. Впрочем, это было в другом поселке, в паре километров от отеля. В их деревне не произошло ничего необычного. Вот в общем-то и все события.
Как он оказался на Кипре, зачем бежал сюда? Стыдно вспомнить – испугался третьей мировой. Все вокруг говорили о том, что американцы вот-вот вступят в войну, вот он и решил спасаться пока можно. Остров на краю Средиземного моря казался безопасным местом, тем более что принимали здесь достаточно легко. Свою однушку на краю Новой Москвы Гриша продал за бесценок – лишь бы поскорее. Он даже не удосужился почитать чего-то о стране, в которую собирался перебраться – слишком занят был покупкой валюты и сбором необходимых документов. Только на месте обнаружил, что половина острова оккупирована турками, и теперь они живут в десятке километров от демилитаризованной зоны. Убежали от войны, чтобы оказать на линии фронта. Смешно. Или все же не очень?
Гриша уезжал не ради себя – сильно боялся за жену Свету и сына Диму. Ему едва исполнился год, так хотелось уберечь его даже от теоретической опасности. Гриша родился в Крыму и как многие там сохранил украинский паспорт, чтобы гонять в Европу без визы. С началом войны, он довольно быстро сообразил, что может представить себя как беженца. Света была не в восторге от идеи, но он так сильно ее накрутил, живописуя ракетные удары по Москве, что она согласилась. Дима ничего не понимал, но видя, что родители кричат и нервничают, погрустнел и стал чаще плакать.
Статус временной гуманитарной защиты удалось получить довольно быстро. Правда к Грише возникло много вопросов – почему он не на фронте, откуда он бежит и так далее. Свету тоже пытали, у нее-то никогда не было украинского гражданства, только российское. Пришлось отстегнуть солидную взятку чтобы решить вопрос. Так они разом лишились трети накоплений. Поначалу их разместили в сарае с тараканами у какой-то глухой кипрской бабули. Потом пошли отели, один страшнее другого – старые, пропахшие плесенью, с едой от которой отказались бы даже голодающие Поволжья. Они старались покупать продукты в супермаркете, но пособия не хватало даже на уцененку, а валюта, которую они купили в Москве, быстро таяла. К тому же они взяли с собой всего два чемодана, а значит Диме нужно было покупать одежду и игрушки. Друзей они тоже не нажили – «беженцы» из Москвы, они были чужими и для русских, и для украинцев. Последние, несмотря на то, что всегда говорили между собой по-русски, завидев Гришу, демонстративно переходили на суржик.
Света каждый вечер звонила родителям по вотсапу и плакала, потом уговаривала Гришу вернуться. Он же, в свою очередь, уговаривал ее потерпеть – ведь совсем скоро все образуется, им выделят нормальное жилье, он найдет работу, и они заживут лучше прежнего. Дима же ничего не говорил и почти все время грустил. В Москве он уже начинал ходить – после эмиграции как отшибло. Света боялась отпускать его на грязный каменный пол в номере, детских площадок тут не было вовсе. Большую часть времени Дима ползал по кровати, либо на пляже по песку. Гришу это пугало, но он отказывался считать свое решение ошибочным. Чтобы лишний раз доказать себе правильность побега он запоем читал эмигрантские посты о скором крахе России, сам писал такие же. Постоянно ввязывался в бессмысленные утомительные интернет-баталии с «ватниками». Начавшаяся мобилизация окончательно убедила его в собственной правоте. «Все образуется, просто нужно время, главное, что мы в безопасности», – думал он ночью, скрипя зубами в темноте.
В октябре стали закрываться на зиму большие отели и их, наконец, пересилили в большой номер. Пусть и с видом на задний двор, но зато со свежим ремонтом и нормальным напором воды. Но было уже поздно – Света забрала остатки валюты и уехала с Димой в соседний город, подальше от беженцев и их печалей. Один за другим закрылись магазины и кафе, поселок окончательно вымер. Гриша целыми днями как призрак безмолвно бродил по пляжу и смотрел на море – оно единственное радовало глаз хоть каким-то разнообразием. Иногда ему казалось, что он и вовсе разучился говорить. Местной работы найти так и не удалось, московские подработки тоже заглохли. Теперь он питался только в гостиничном буфете, а все небольшое пособие он тратил на то, чтобы раз в неделю съездить повидаться с сыном и купить ему какую-нибудь небольшую игрушку. Поначалу Дима плакал, когда он уезжал обратно, но постепенно привык и казалось, даже немного расстраивался, увидев папу. Они несколько часов сидели на пляже, играли в песок, а потом Гриша садился на последний автобус и ехал обратно, с трудом сдерживая слезы.
Однажды в середине ноября он как обычно приехал в субботу повидать сына, но в гостинице сказали, что Светлана выселилась три дня назад. Гриша начал писать и звонить жене во все мессенджеры подряд. Света ответила только через несколько часов. Оказывается, ее родители нашли знакомого с зарубежной банковской картой и смогли купить им с Димой билет до Москвы. Доверенность он сам написал ей еще весной. «Если хочешь быть с нами – возвращайся» – написала она. Первым порывом Гриши было немедленно вылететь к ним. Но потом он вспомнил, что возвращаться-то теперь некуда. Сама мысль о том, чтобы жить у Светиных родителей, поддерживавших войну, выворачивала его наизнанку. Вдобавок шла мобилизация – кто знает, может быть ему выдадут повестку сразу по прилету? И потом, он столько всего написал в интернете, что если его вообще арестуют? Договорились, что он останется на Кипре, а Света с Димой прилетят к нему на Рождество.
Гриша долго готовился к их приезду, покупал игрушки, старался придать номеру уютный вид. Экономил на всем, чтобы скопить денег и пару раз сводить их в ресторан. Однако, близился конец декабря, а Света все никак не брала билеты и в целом отвечала все реже. На Новый год вместо поздравления она написала, что седьмого января они не приедут. «Может четырнадцатого или еще через недельку. Я напишу, как определимся с датами». Это было последнее сообщение, которое Гриша получил от жены. Не отвечала она и на звонки, а потом и вовсе заблокировала его. Однажды утром в конце января ему на электронную почту пришла повестка в суд о разводе.
Он опять захотел сорваться и полететь в Москву. С ближайшего пособия он мог купить билет. С двумя пересадками и без багажа, но хотя бы такой. Главное – долететь. Но пока Гриша ждал выплаты, сомнения вновь подточили его уверенность. Не будет ли такое возвращение капитуляцией? Нет, надо было оставаться на Кипре любой ценой.
С тех пор каждый день Гриша сидел у окна и молча ждал. Вдруг Света все поймет и передумает, или сын уговорит ее приехать к папе, мало ли что может случиться. В вечно сонном переулке захрустят шины, остановится такси, выйдет она, а следом немного подросший Димка, и побежит на своих маленьких ножках к отелю с криками: «Папа, папа!». Все это обязательно произойдет, а пока палящее солнце вновь закатилось за крышу, быстро прогорели яркие южные сумерки, и стало совсем темно. Прошел очередной день.
Написано специально для «Лимоновских чтений»
[1] Киоск, небольшой магазин (греч.)
Николай Болошнев 